Огороды

    Хозяйственная наша система была отточена и отполирована и доведена если не до совершенства, то до прозрачной ясности девятью поколениями людей, работавших в строго заданном направлении и пренебрегавших теми обстоятельствами, которые, с их точки зрения, не стоили внимания… Все мы, за исключением Бляса и Антона, были пенсионерами и получали свой суп. Десятую часть супа мы возвращали Анемподисту, как налог в пользу ЖЭКа. Бляс от пенсии отказался—“сам кого угодно прокормлю”, а Антон получал зарплату. С деньгами было сложней: существовал магазин, и в нем что-то было, но на каждый товар полагался специальный талон, он назывался “приглашением”, а талоны были у ЖЭКовцев. Антон, Бляс и все, к кому деньги так или иначе попадали, добывали, конечно, талоны, и все были довольны. Крылов говорил, что система корнями уходит в историю, и многозначительно морщил лоб. Но все это касалось только предметов роскоши, как чай или пустырник, а в основном мы кормились сами—выращивали овощи на земле и десятую часть урожая отдавали Анемподисту в пользу ЖЭКа. Бляс держал свиней и за это платил Анемподисту налог свининой, кроме того, он продавал мясо в ЖЭК за деньги и талоны, “наживался”, как они жаловались, а нам с Аугустом платил свининой за работу. Он предлагал и деньги, которых у него были залежи, но нам деньги нужны были редко, и толстые пачки пылились в шкафу у Бляса на втором этаже.

    Но это было не все. Все мы состояли в колхозе—Бляс главным свиноводом, Аугуст—бригадиром овощеводов… а председателем избрал себя Гертруда. И опять все хорошо—никакого тебе единоличного хозяйства… Но корыстолюбие расшатает любую сколь угодно прочную систему — Гертруда решил добиваться своей “десятины”: “Анемподисту Анемподистово, а колхозу колхозное отдай…” Аугуст плюнул и стал платить овощами, а Бляс платить свининой отказался — “хватит дармоедам и того, что в ЖЭК идет”. Из-за этого между председателем Гертрудой и свиноводом Блясовым шел нескончаемый спор. Крылов считал, что основная причина противоречия в неотделении города от деревни; это отделение, по его расчетам, давным-давно должно было произойти. Он говорил, что двойной налог—варварство. и пора выработать принцип более прогрессивный, что-то вроде “колхозник подчиненного мне бригадира—не мой колхозник”

    Кроме того, были мелкие налоги, о которых обычно сообщалось в листках на двери нашего подъезда. Эти листки клеились один на другой и со временем образовали слой проклеенной бумаги, утеплявшей ветхую дверь… Как-то раз я возвращался с прогулки и увидел новый листок, на этот раз объявлялось о налоге на котов. Речь, конечно, шла не о цельночерных и чернопятенных, а о маловредных светлых котах Получалось, что платить придется двум официально зарегистрированным котоводам—Аугусту с его травмированным Серым и Коле—с Люськой. У этой блондинки недавно обнаружили темные пятнышки, но Коля храбро доказывал в ЖЭКе, что пятна коричневые, а не черные… и вообще, это не пятна никакие, а было расцарапано, а потом зажило так… Райцентровский эксперт к нам ездил неохотно, да и накладно это стало для ЖЭКа—самофинансирование теперь, так что все пока обходилось. И Коле пришлось платить. Аугуст ругал ЖЭКовцев самыми страшными эстонскими ругательствами, а Коля ругал по-русски, но почему-то не ЖЭК, а тех, у кого коты запрещенные, и в результате отдуваться ему, честному. Так выражалась его жажда справедливости.

    У Бляса и Аугуста были большие огороды, и они работали там вместе с Марией и Анной. А мы с Крыловым и Лариса с Антоном играли в огороды. Нет, что-то и у нас росло, но не сравнить с серьезными людьми. У Ларисы был еще отдельный крошечный участок, где она выращивала особые травы, никого туда не пускала и возилась там почти все время. Мы таскали воду, поливали, пропалывали и вели разные разговоры. Крылов считал, что со временем человечество сможет прокормить себя на земле и пенсионного супа не понадобится. Мы с Антоном сомневались и даже удивлялись его оптимизму—ведь историк, а он нас убеждал. Из-за малого количества людей, он считал, почвы отдохнут и снова будут давать большой урожай.
    — Эт-то прекрасно,—обрадовался Антон.
    — Не будет урожая,— категорически заявила Лариса,— никто не хочет больше улавливать азот из воздуха, а без этого — конец всему живому миру. Правда, Антоний?..
    — О, да…— тут же согласился Антон,—эт-то проблэ-эма…
    Крылов возразил, что микробы, улавливающие азот, еще живы, но зато погибли те, кто сбраживал спирт, преследуемые новым и страшным вирусом, а следовательно, становится невозможным пьянство. Ну что пустырник, что пустырник… ведь как пили!—могли выпить стакан почти чистого спирта…

    — О-о-о…—Антон был потрясен, я тоже не помнил, чтобы так чудовищно пили, но Крылов стоял на своем и говорил убедительно:
    — И если теперь не пьют—то какое очищение возможно для человечества…
    — А как там, на Западе?—робко спросил Антон.
    — Пьют, и еще как…—авторитетно заявил историк.— Пьют—и уже докатились до полного разложения…

    — По-моему, пить—это ужасно, а не пить—трудно… если есть, что пить, а у нас проблемы нет. Так же обстоит дело с преступностью—проблемы уже нет.
    Лариса, как всегда, завела разговор о котах. Она нападала на Крылова—“бесчувственный вы человек…”
    — Надо думать о людях,—убеждал историк,—у нас есть цивилизация, история, память, культура и многое другое, чего нет у котов, и эти ценности мы должны сохранить.

    Лариса говорила, что коты—великие мудрецы и прорицатели, а черные коты обладают особой силой, которую человечество пока не может понять.

    — Ну вот, вы сами говорите, только другими словами—о поле, которое излучают эти животные, а ведь с этого начался кошкизм…

    — Я говорю о влиянии на судьбу… как можно их уничтожить, если они влияют на судьбу? Наступит полный хаос и ничего, ничего нельзя будет предсказать…

    Кошкисты тоже говорят о влиянии… они считают, что влияние дурное, наука подтверждает это. А значит, надо переделать природу—-котов убрать, чтобы все шло хорошо.

    Лариса была поражена—и замолчала. Крылов продолжал:
    — Конечно, поле ерунда, но в данной ситуации… пусть они лучше занимаются котами.
    Опять он об этом… Я представил себе, что моего Феликса, который столько лет ждал меня, убьют и повесят на столбе. На что мне тогда вся ваша история и цивилизация…

    С реки шел, загребая землю тяжелыми сапогами, Коля, за спиной деревянный ящик.
    — Вот ты, скажи мне,—обращался он к историку,—почему это р-рыбы не стало? Раньше я… во-о-о… он разводил руками,—а теперь…- он еле раздвигал пальцы,— во!—и все…
    Крылов говорил ему о течении рек и глобальном изменении климата, но Коля не верил: “Не-е-е, это все коты…”
    — Ну что за чушь! - не выдерживала Лариса.
    — Женщина не могёт знать этого дела, —глубокомысленно говорил “дядя” и шел домой…

    А после огорода, вечерами, мы с Феликсом смотрели па закат. Солнце садилось слева, и, чтобы увидеть его, мы выходили на балкон. Феликс сидел у меня на плече, и мы смотрели на медный шар, который по мере приближения к земле менял свою форму. Наконец они касались друг друга, и постепенно огромная тревожная темная земля поглощала маленькое бездумное светило… золотые и красные лучи кидались во вес стороны, то высвечивали какое-то мертвое окно и оно вспыхивало на миг, то дерево вспыхивало, горело и сгорало съеживалось и темнело… то какое-то ничтожное стеклышко или обломок нужного прежде, а сейчас забытого и заброшенного предмета загорался с поразительной силой—жил и горел мгновение и умирал… момент, в сущности, трагический. с которым ни одна трагедия не сравнится, если б мы не были так защищены верой - оно, это же солнце, скоро всплывет из-под земли, появится — и будет завтра…

    Но чаще мы не выходили на балкон, а сидели в кухне и видели закат по отражению в стекле распахнутого окна—и окно освещало наши задумчивые лица: мое - бледное и морщинистое, и черное треугольное лицо кота, сидящего на столе… Исчезало солнце и наступал краткий миг тишины и сосредоточенности, сумрак бесшумно мчался к нам огромными скачками, завоевывая притихшее пространство… еще тлели кое-где красные огоньки, еще светились верхушки деревьев и крыши домов… но то, что должно произойти, уже произошло — день сменился ночью… Скоро станет прохладно, мы прикроем окно, перейдем в комнату, я сяду в кресло и зажгу свет, возьму книгу, Феликс скажет “м-р-р-р” и прыгнет на колени, устроится привычными движениями…—и, не думая о прошлом и будущем, согревая друг друга своим теплом, мы помчимся куда-то вместе с темной разоренной землей… живы еще, живы, живы…

zzz