* * *

Книга вторая

Часть первая

Глава шестая

1

    Споры, доходящие до драк, между сторонниками разных течений весьма забавляли Глеба, и облегчали ему жизнь. Он время от времени сбивал людей в кучи и выявлял расхождения, это называлось - диспут. Марк уже наблюдал десятки таких встреч и сам принимал участие, но на этот раз готовилось что-то чрезвычайное: коварный Глеб решил столкнуть непримиримых единомышленников. По всем этажам расклеены черные с голубой каемочкой плакаты - "Экстравертная теория жизни". Тому, кто не знает иностранных слов, еще раз напомню: экстраверты - ученые, верующие, что источник Жизненной Силы находится вне нас.
    Собрались в просторном зале, сели: слева, поближе к открытому окну, то есть, к жизни, сторонники практика внешней идеи Ипполита. Чуть подальше от сцены, но тоже с этой стороны расселись почитатели чистой науки, единого источника, с искрами в глазах, верой в истину - это болельщики Шульца, теоретика внешней идеи. Самого еще не было, он с болельщиками не якшался, почестей не любил, возникал из темноты и уходил своими путями… Справа развалились, неприлично развязны, нечесаны, небриты, крикливы - ни во что внешнее не верящие приверженцы внутренней идеи, или интраверты: они пришли позабавиться, поглазеть на Дон Кихота, собирающегося выяснить отношения с хитрым Санчо.
    Посредине возвышается фигура великого организатора всех свар, Глеба-искусителя, эквилибриста и пройдохи; он, стоя за традиционным сукном, утихомиривает публику вступительными словами, обозначает рубежи и горизонты, ориентирует массы - его самое любимое занятие, если не считать простых удовольствий и глазения на экраны работающих приборов.
    Глеб начал одновременно мутить воду и ловить в ней рыбку. Бросив несколько намеков, он сделал смертельными врагами сидевших на пограничных стульях с той и с другой стороны, потом отметил свои заслуги в деле примирения идей, и, наконец, представил слово отсутствующему Шульцу.
    И тут же из пустоты, где только край ковра, паркет и ножки стульев, возникли остроносые ботинки, потом брюки, а за ними вся фигура в черной тройке.
    - От Зайцева небось… - кощунственно заметил Максим, сложив пухлые ручки на животе. На него зашикали женщины, обожавшие маэстро независимо от своих научных интересов. Шульц взошел и тихим голосом начал. В темноте, в заднем ряду Аркадий с усилием различал слова, прислонив ладонь к уху с седыми рысьими кисточками, и наклонившись так, что заныла поясница.

2

    Слушал и Марк, он в третьем ряду, перед ним серебрится затылок Штейна. Учитель на расстоянии, к этому юноша уже пришел, хотя для убийства не созрел еще. Он уже не тот мальчик с сияющими глазами, каким был в начале. Из него вымело и восторженность и самолюбование. Зато обнаружились странные отклонения, не присущие истинному служителю этой веры - он все хочет сделать сам, никого не слушает, ни с кем не дружит, даже ради дела, погружен в сомнения, не радуется успехам… Он смотрит на Шульца, его смущает неистовство странного человека, понявшего, что самое важное не в нем, а где-то снаружи. "Это не по мне!" Он тут же корит себя за ненаучное высказывание - "вникни в факты, ведь для ученого - где истина, там и я".

3/p>

    О чем говорил Шульц, трудно рассказать несведущим в науке, особенно, если сам несведущ. Он начал, наклонясь вперед, бледным лицом паря над первыми рядами. Он летел в безвоздушной высоте, глаза в глубоких впадинах полны огня, с кончиков когтистых пальцев сыплются искры… Ничто на земле не происходит без высшего влияния, ничто не остается незамеченным и безответным, на нас струится свет истины, мы, по мере сил, должны отвечать, и, даже не сознавая того, отвечаем.
    То были не простые слова - стройными рядами шли доказательства: погода, землетрясения, солнечные пятна… наконец, вся жизнь под управлением и наблюдением, в том числе и стройные пляски молекул, которые маэстро наблюдал через увеличительное стеклышко… И все совершенно научно, с большим педантизмом записано на бумаге, папирусе, телячьей коже, закопченном барабане… Никаких духов не вызывал - басни, сплетни - он только о вечном огне, неделимом центре жизни. Он против необоснованных утверждений, что можно призвать души умерших - вздор, мертвые уходят и не возвращаются. Где центр - вот в чем вопрос!..
    Зал в искрах, по спинам мурашки, женщины сползают с кресел, протягивают кудеснику руки - "где, где?.." Справа, где окопались штейновские консерваторы, ехидство и смешки; Ипполитовы приспешники, наоборот, подавлены и молчат: маэстро, выстроив общую теорию, закрывает им дорогу к опошлению идеи мелкими фокусами.
    - Небольшой опыт… - Шульц скромно вытаскивает из рукава потрепанный томик, из другого запечатанный сосуд - пробка, сургуч… Поставил сосудик на кафедру, у всех на виду, читает на заложенной странице, монотонно, с хрипом, завываниями… замолкает, уходит в себя, нахохлился, смотрит вверх, и птичьим голосом выкрикивает несколько странных для нашего уха слов. И чудо! колба засветилась туманным голубым, все ярче, вот уже слепит глаза - и со звоном разлетелась, по залу разносится запах озона и лаванды, которой травят вездесущую моль, способ надежный и безвредный.
    - Факт связи налицо, нужны дальнейшие усилия.
    Шульц сошел в зал.
    - Чего он туда кинул? - вопросил Максим, который ни во что не верил, но фокусы любил.

4

    Конечно, ничего не кинул, и страшно устал, черный костюм волочится балахоном.
    - Поле, поле!!! - кричат его сторонники, - дай нам поле, мы переделаем мир! Накормим семьи, успокоим жизнь… Мы не оставлены, не забыты, за нами в случае чего присмотрят, не дадут незаметно, без вознаграждения сгинуть, осветят будни, оправдают надежды, утешат, утешат…
    - Чертовы идиоты! - с досадой сказал Штейн, - истина никому не нужна.
    При обсуждении он встал и говорит:
    - Вера докладчика чиста, он бессознательно внушает нам то, во что верит. А сотрудникам сказал:
    - Может он гений, но только гений желания, а желание у него одно - верить.

<5/p>

    Марк вспомнил, как на днях приперся к нему сам Ипполит. Штейн в командировке, и этот тайным образом просочился на вражескую территорию - с подарочками, цветными наклейками, импортными карандашиками, белый человек к туземцу. Предлагает совместный труд - "ваши вещества, ваши вещества…" Не дождавшись согласия, криво усмехнулся:
    - Вы несговорчивы, это все ваше поле. Сильное, спору нет, только форма подкачала…
    И стал подкручивать Марку у правого виска. Тот с трудом отбоярился, пусть кривоватое, но мое… а вскоре чувствует жжение под веком.
    - Да у вас коньюнктивит… - глянул всеопытный Аркадий, - ячмень собрался.
    И неожиданно быстро и точно плюнул в глаз. Марк отшатнулся - и этот! Аркадий же, без стеснения:
    - Старинный способ, помогает.
    - Аркадий…
    - Что, что Аркадий?.. Так было и будет, наука тут ни при чем.

<6/p>

    После Шульца, казалось, делать нечего, вершина науки обнажилась от туч. Но Ипполит не дрогнул, вышел, за ним вереницей ассистенты, волочат кабели, трубы, сыромятные кожи, канистры с голубыми и желтыми метками, усилители, громкоговорители…
    И началась свистопляска. Ипполиту не надо теорий, он сразу быка за рога - обвел зал мутноголубым взглядом:
    - Усните… и чувствуйте - везде токи, токи…
    Из рядов тут же вываливаются мужчины и женщины, кто с руками за головой, кто за спиной, кто с вывернутой шеей… дергаясь, блюя на ковровую дорожку…
    - Нет, нет… - вскочив с места, Глеб призывает к порядку, у самого судорожно дергается рука. Половина зала в корчах, сопят, свистят носом, хрюкают, другая половина в недоумении или смеется, сучит ногами, с удовольствием наблюдая поведение коллег. Причем, смешались лагеря и убеждения, и среди штейновских сторонников оказалось немало сопящих и хрюкающих… Но главное только начиналось: овладев залом, Ипполит сосредоточился на внешней силе, стал вещать, цитируя классика Петухова, о разного рода вампирах и карликах, сосущих и грызущих, впивающихся, творящих черные дела…
    И в воздухе перед ним возникали ужасные рыла с клыками. обагренными людской кровью, сверкающими неземной злобой глазами… и все они были знакомы докладчику, занесены в его списки, от высших чинов, редко наведывающихся к нам, до едва заметных глазом, но вызывающих болезненные язвы и расчесы. Впавшие в транс прекрасно видели этих гадов и в то же время не замечали своих трезвых соседей, те же, наоборот, наслаждались поведением братьев по разуму, и ничего, кроме огней в темноте, углядеть не могли.
    - Может голограмма для восприимчивых? - задумчиво сказал Штейн, - у него несомненные способности…
    Сверкание прекратилось, Ипполит перешел к следующей теме.
    - Я вызову несколько душ, - он говорит.
    Как я говорил уже, среди экстравертов нет единого мнения, сохраняются ли души сами по себе, со своими личными достоинствами и недостатками, или же, как доказывал Шульц, вливаются после смерти в общий центр и растворяются в нем. Шульц, сторонник истины печальной и жестокой, принципиально против вызывания, этого невероятного опошления внешней идеи: взял, видите ли, да притащил к себе на кухню гения, чтобы с ним потрепаться, картинка милая сердцу хрюкающего обывателя, но чуждая высокой науке.
    - Пожалуй, хватит, повеселились, - Штейн встал и не спеша пошел к выходу, за ним его сторонники, из тех, кто не уснул и мог волочить ноги. Штейн не такой уж ортодокс, чтобы все здание жизни сводить к простому сочетанию молекул - он твердит о сложных цепях, запутанных сетях, в которых рождаются образы; мы вспоминаем наши чувства, прикосновения, звуки, слова - и вся эта толпа крутится и вертится по бесконечным путям - внутри нас, внутри нас… "Мы сами себе и духи, и дьяволы, и вампиры" - так он говорил, и верный ученик был с ним согласен: человек все может, всего добьется, сам себе и Вселенная, и царь, и Бог.

7

    - Душа, душа… космосу на нас начхать, может, и создал, да бросил, выкручивайтесь, как можете, - усмехается Аркадий.
    Они как-то вечером после диспута заговорили о душе, о тонкой субстанции. Марк только-только примерился к простым ощущениям, как вынырнули американцы, навалились на душу… и стало ясно, что никакой особой материи, а только удивительная структура, напоминающая запутанный клубок шерсти - настолько переплетена и взъерошена, что стоит потянуть за один из концов, как весь ком съеживается, стягивается, и чем больше стараешься, тем меньше надежды размотать, не разрезая, конечно.
    - Я-то думал, под ложечкой найдут… - задумчиво молвил Марк, он переживал свое отставание, - иногда чувствую там что-то странное… А они из аденомы - чушь собачья!
    - Совсем не чушь, - -засмеялся Аркадий, - чудесно, что из аденомы, там наибольшая концентрация души: представьте, старик, угасающая сила тела, а жажда жизни многократно возрастает - воспоминания, мечты, унизительные поражения каждый день… Кто еще острей чувствует жизнь, чем теряющий ее старик? Американцы практики, а вы фантаст, недаром ваши труды фантастическими называют.
    Марк был уязвлен, это он-то фантаст? - идущий мелкими шажками, да все от печки…
    - Я исхожу из простого ощущения, к примеру, хватаю кролика, когда он жует, поглощен самым важным процессом - фиксирую, выделяю, разлагаю…
    - Не огорчайтесь, - утешает его Аркадий, - они далеко не продвинутся своими безумными скачками. Им не дано понять, что главное в душе. Пустота! То есть, способность чувствовать, и воспринять еще, еще… Остальное - простые воспоминания. Так что работайте спокойно своим путем.

8

    Мы снова в зале. Ипполит только что начал завывать как яростный кот, перед ним теплится свеча на карточном столике, весь зал в темноте. Он с большим старанием произносит хрипящие, вырывающиеся с мокротой слова, раскачиваясь при этом как старый еврей. В детстве, Марк помнил, сидели за длинным столом, ждали, пока стихнут завывания, ели яйцо, плавающее в соленой воде, намек на давнюю историю… Мать усмехалась, визит вежливости к родне, соблюдение приличий.
    Ахнула восприимчивая публика, гул по рядам, грохот падений со стульев, у некоторых иголки в пятках - появилась тень. Ипполит торжественно возвестил:
    - Его Величество Последний Император.
    Благоговение жирным пятном расползлось над головами. Ипполит, смиренно склонясь, подкидывает кукле вопросики, тень на хриплом немецком - "йя,йя… нихт, нихт…"
    После телечудес со страшными рожами, цветных голографических фокусов это было скучно. Марк не знал, откуда взялся свет в колбе у Шульца, он надеялся, что гений стал жертвой ошибки. Здесь же… он вспомнил фокус с монетой…
    Его мысли прерваны грохотом, зал встает, и первыми сопящие и хрюкающие, они как огурчики, а за ними почти все остальные, и в едином порыве толпа затягивает нечто среднее между "союзом нерушимым" и "Боже, царя храни…"
    Дождавшись апогея, Ипполит ставит многоточие, вспыхивает свет, тень растворилась, объявляется перерыв. После него фокусник, улыбаясь, обещает поп-звезд, в том числе недавно скончавшуюся Мадонну, естественно, без ничего.
    Нет, вперед выпрыгивает Шульц, он взбешен, требует обсуждения, вопросов, ответов, сопоставления точек зрения, обещает разоблачение мошенничества, жаждет справедливости, Мадонна ему ни к чему.
    - По-моему, ясно, мы в практике продвинулись несколько дальше, чем вы в теории… при всем уважении к вашей пионерской миссии… - отвечает Ипполит. И зал одобрительно - "конечно дальше, конечно!"
    - Дурак он, - сообщает Марку пробравшийся из задних рядов Аркадий, - зачем только вылез со своими скромными перышками? Что у него там в колбе разгорелось, ума не приложу. Может, плюнул в натрий?.. или, действительно, поле…
    - Мадонну, мадонну! - ревет зал, и никакого обсуждения не хочет, тем более, разоблачения.

9

    Граница науки в данном вопросе, как я понимаю, довольно размыта: одни уверяют, что передвижение предметов силой воли - дело обычное, другие с пеной у рта доказывают - никогда этому не бывать!.. кто верит в парящих иогов, кто не признает даже возможности, на дух не выносит, кто знает про действие нервных узлов, концентрирующих энергию с далеких звезд, кто и знать не хочет, кто считает себя истинным пришельцем, а кто смеется, пальцем крутит у виска… Марку, как истинному ученому, мало видеть глазами, ему факты подавай! Может, гипноз или химический какой-то фокус… да мало ли пудры для наших мозгов!..
    - А что твердил этот манекен? - Аркадий имел в виду императора. Старик не знал ни единого иностранного слова и не желал учить их.
    - О своей гибели, все по журналу "Огонек".
    Стало ясно, что диспута не предвидится, а будет Мадонна без ничего. Глеб в перерыве исчез, пропал и Шульц, научная часть закончилась. Истинные ученые, их оказалось немного, разочарованные, потянулись к выходу; остальные, нервно зевая, ожидали раздетую звезду.

10

    Через пару дней, найдя предлог, Марк отправился к Шульцу. Он застал мистика в глубоком кресле. Шульц яростно грыз ногти и выходить из прострации не желал. Наконец, он обратил в сторону Марка затравленный взгляд и пробормотал:
    - Каков подлец!..
    Марк понял, что маэстро глубоко уязвлен.
    - Кто, Ипполит?
    - Жалкая пешка! Глеб все подстроил, а обещал - будет присто-о-йно, новые данные, пульсации космоса… Как не участвовать, это же моя тема - пульсации. А оказалось - балаган! Как можно вызвать душу, когда ее после смерти просто нет! Душа при жизни нужна, потом опять вливается в общий источник, теряется в нем, я знаю!
    - Простите, почему колба лопнула? - Марк задал прозаический вопрос, чтобы разрядить обстановку.
    - Наверное, стекло с дефектом, - пожал плечами Шульц.
    - А что за тексты вы читали?
    - Какая разница! Я притягиваю центр, оттуда свет, смотрите! Маэстро ставит на стол обычный чайный стакан, пустой, грязный, со следами пепла на дне. Сел поглубже, погрузился в себя, через минуту - "видите?"
    Марк смотрит - ничего. Шульц снисходительно смеется:
    - Чувствительности маловато, понятное дело - десять процентов…
    Берет руку Марка своей длинной кистью, приближает к стеклу - и стенки засветились! на дне курится дымок…
    - Все. - Шульц отпустил руку. - Сплошное опошление! Этот император фантом, пустая оболочка. Нельзя вернуть земную форму. Знахарство, колдовство, безграмотность, издевательство над людьми, не отличающими сна от истины.
    И, внезапно сжавшись, устало опустил руки:
    - Мне холодно здесь, хочу исчезнуть, сгореть, уйти из ледяного плена, вернуться к смыслу… Блики, пепел, треск поленьев… Дано мне тело, я жил… хочу обратно…
    И далее уж совсем непонятное, бормочет, уставившись в угол, впалые глаза печальны.
    Марку стало жаль его, хотя так и не понял, что светилось, то ли фокус, то ли химия разыгралась от совместного тепла…
    - Жалко Шульца, - говорила одна лаборанточка другой. - ну, и что, если отстал, он все равно симпатичней этой бледной поганки.

11

    - Довольно, - говорит Марку Фаина.
    После очередной размолвки был и привычный звонок, и призыв… Но он уже не бежит - подождав, идет не спеша, обдумывая по дороге свои проблемы. Явился, наигранная страсть… И вдруг вспоминает - не запер колонку! Значит, все снова?.. Нет, слишком много неожиданностей истреблено, слишком много обстоятельств зажато в кулаке, когда еще схватишь момент! Надо смыться!
    Он осторожно уходит от объятий. Она не отпускает, требует объяснений. Он чувствует - устал упрашивать, ловчить, объяснять… Лопнула струна, и стало ясно: свободен. Он молча одевается. Она чувствует новое в нем, и понимает, что конец. Давно ждала, готовилась, и все равно обидно - как это ему, раз плюнуть?.. За это вслед за ним вылетела мятая рубашка и старые кеды, которые он одевал у нее, чтобы не портить ковры.

12

    Примерно в те же дни его догоняет начальник тайного отдела. Он давно на пенсии, но подрабатывает месяц-два в году не прежнем месте. Является, снимает запоры, смахивает отовсюду пыль, наполняет графин…
    Начальник встречает Марка как своего - "заходи, друг…"
    Все здесь по-старому, графин на месте, стол, ручка-фонарик-магнитофон ждет исповеди. Только дверь постоянно приоткрыта.
    - Тайн больше нет, - добродушно сообщает полковник. - Времена-то какие… - сел, локоть поставил на живот, - керосином пахнет!..
    Марк промолчал, про керосин он слышал всю жизнь. Раньше удобней было, он подумал, а теперь от двери дует, сил нет.
    - Ты, говорят, с Альфредом дружишь?
    - У нас совместная работа.
    - Во-о-т, так ты внимательней смотри, понял? Он не из этих ли?
    - Из каких?
    - Из тех самых…
    - Тех, кто раньше?
    - Кто позже.
    - У нас работа, а вы чем занимаетесь?
    - Мы на страже. - внушительно отвечает полковник. Налил полный стакан, выпил, две капли сорвались с мясистой губы. - Если что, зайди.
    - Не обещаю.
    Начальник нахмурился, но тут же разгладил брови:
   
    - Как знаешь… но мы учтем.
    И это "учтем" долго крутилось в голове. Как ни вывертывайся, они у нас в крови - и появился в Марке новый центр мыслей и тревог. Даже дома стало не так, как было - исчезло чувство пленительного, если высоким языком, пленительного спокойствия, оторванности, заброшенности какой-то, которые он так ценил… Но прошло время, и это "учтем" исчезло из сознания, ушло в глубины, и только иногда, по ночам возвращалось - "мы учтем…"

13

    Что касается Фаины… Как говаривал мой приятель, он давно в Израиле пенсионер, -" не все так просто…" Она была нужна ему, он был привязан, зависел, может, даже любил?.. - кто знает… Может, она ему немного как мать? - та же сила, решительность?.. Он хочет все вернуть! "Нельзя, совсем другой человек" - он уверяет себя. Но очевидная истина не убеждает. Его ощущение жизни, чувство устойчивости, неустойчивости, чувствительность к каким-то носящимся в воздухе флюидам - они вступают в спор с его же тягой к ясности, к точному слову, разумной жизни… Раньше он с интересом и сочувствием следил за своими качаниями между полюсами, не подозревая внутреннего разлада. Теперь же он все чаще чувствует себя растерянным, беспомощным перед миром, который не преемлет многозначности. Внутренняя стихия пугает неуправляемостью: чем упорней он стремится в страну разума, тем сильней его тянет к хаосу и сумятице чувств, к неразумным поступкам… Жизнь идет не так, не так, как он мечтал!

zzz