* * *

Книга вторая

Часть вторая

Глава вторая

1

    Похоже, на этот раз Глеб не рассчитал, понадеялся на былую силу. Ипполит оседлал Институт: каждый день указы, с вечера не знаем, с чем проснемся, лаборатории десятками закрывает, все строительные силы бросил на ограду… и кольцом, кольцом окружает двух главных смутьянов - Штейна и Шульца.
    - Никто понять не может, то ли сдался Глеб, то ли выжидает… - говорит Штейн. Шеф сидит на столе и грызет вчерашнюю булочку.
    - Сумятица, - считает на своей кухне Аркадий, - но голода не будет. Я знаю, что говорю, не одну собаку съел… и зубы потерял, эх, зубы…
    - Первые годы чудесно жили, - вздыхает Марк, - главное, спокойно: работали без просвета, верили… никаких соблазнов, затей, денег… только простая еда, зато сколько говорили!
    - Вы сами, голубчик, виноваты, увлеклись погоней, а я всегда дома, - отвечает Аркадий, - за исключением… - и стал перечислять, загибая корявые пальцы, - огород вскопать вдове с первого этажа, просила помочь, с одним недотепой побеседовать, малину посадить… а ночью жду открытия. Представляете, добавляю из расчета один к трем, и хлоп! пробку выбило, попер на меня свирепый газ, бурый, клубами… Я его пробкой, пробкой прижимаю, а он ее выпихивает, и все в нос, в нос норовит! Отвратительный запах, всю ночь кашлял. К хлороформу приливаю…
    - Аркадий… - Марк в ужасе, - это же иприт, вы с ума сошли!
    - Иприт?.. ха-ха… подумать только!

2

    Теперь он был известен узкому кругу своей добросовестной работой. Но это не радовало его, и ничто не радовало, кроме самых простых вещей. Возьмешь небольшой клочок бумаги, разлинованный мелкой сеткой, и остро отточенным карандашиком наносишь крошечные точки, поглядывая в тетрадь, где толпятся цифры: эта - туда, та - сюда… Соединив точки еле видимой линией, он долго смотрит на нее, думает, задает свои вопросы…
    Все вроде бы как прежде, но что-то важное потерял. Будто шел по полю, смотрел на горизонт - и вдруг оказался в чаще, на узкой тропинке. Теперь он нес свою ношу без радости, видя, как она разваливается в руках, как его толкают, торопят, обгоняют… Он жил как во сне. Иногда маячило желание все бросить, начать заново… Он его прогонял, не понимая, чем может другим заняться?
    - Я вам советую - займитесь иогой! - Аркадий расцветал, с тайной лабораторией, разбитыми ботинками, вывороченным телевизором, все новыми историями, идеями…
    - Смотрите, - говорит, - внутри кристалла растет другой, учитесь - внутри! Не разрушает дотла, не растворяет, а постепенно пробивает себе дорогу.
    Марк делал вид, что не понимает намеков, отмалчивался, уходил к себе, лежал на диванчике, смотрел в потолок, читал фантастику, вечером шел на работу, просматривал результаты, давал задание на завтра, и, облегченно вздохнув, уходил.

3

    В том году он много гулял, сидел на берегу, смотрел, как терпеливо вода несет разный сор, как плывет дальний берег и все не уплывает… Наступал вечер, звучал все ярче цвет, земля источала тепло, деревья замирали… Он чувствовал, что дело, в которое с такой страстью вторгся, сначала поглотило его целиком, а теперь выталкивает. Он казался себе обманутым, обкраденным.
    "У Мартина я был эмбрионом, огражден от жизни широкой спиной. Теперь все раздроблено, распалось - мелкие вопросы, ничего не меняющие ответы… еда, сон, разговоры… Фаина, куда денешься… А сам я - где? Стою в стороне. Юношей я жил мечтами, ограниченный, бессильный, безжизненный. Отправился в жизнь, выбрал отличное дело, новое, свободное, чтобы применить силы, узнать свои возможности… Все делал со страстью, с напором - и не получилось. “
    Не ошибка его страшила, а то, что всюду проглядывал ненавистный ему Случай. Случайная статья, случайная встреча с опальным гением, и еще, еще… Не он ставил вопросы, а ему подкидывал коварные вопросительные крючки его заклятый враг; он же, как умел, отвечал, и это называл выбором.
    "Так жить нельзя. - он думал, - нужно самому свою жизнь направлять - чтобы все в ней было едино, как бы из общего стержня…"
    - Ну, вы круто-о-й, - выслушав его сбивчивую речь, покачал головой Аркадий. - К вашему идеалу ближе всего крестьянин… или монах?.. Я бы поостерегся так заострять, жизнь все же не кристалл, а диковинный сплав. Что я могу сказать… Сам только начинаю разбираться в своих причудах.
    - Вы слишком серьезны, - смеется Штейн, - там, где не помогает наука, мне верно служит практика, если совсем туман, то беру чуть-чуть веры, надежды, смешиваю с любовью, спрыскиваю хорошей порцией шампанского…
    Что он мог ответить? - я другой?.. Упрямец, не желающий подчиниться действительности, мечтаю о несбыточном…
    Время шло, закаты сменялись восходами, осенние листья снова скрылись под снегом, а жизни не было. Прошел интерес, кончился рост, остались крохотные победы и поражения; наука съежилась в нем, и открылась пустота. А он не мог жить вполсилы, не веря, не видя смысла. Как только потерял главное, или стержень, как это называл, все остальное тут же показалось ненужным. Осталось одно прозябание.
    "Я опускаюсь все ниже, - он думал о себе, - это смерть… Нет, хуже - действительность, которую вижу на каждом углу."

4

    Тем временем рядом с ним разворачивался пошлый жизненный сценарий, обладающий магической силой - он заставляет считаться с собой. В один прекрасный день стучат к Альфреду. Тот, дожевывая завтрак, проходит по новой квартире к дверям. Обои его особенно радовали - старинные шпалеры; на них висели картины, купленные за бесценок на барахолке, куда выносили самое дорогое в надежде выжить. Мелькнуло зеркало с амурчиками у двери, он отпирает. Ему навстречу три окаянных рыла, отталкивают, стремятся вглубь, обнюхивают углы… Он лихорадочно соображает - валюта ушла, кровь в холодильнике, иероглифы смыты… Только бы не добрались до моделей!..
    Тройца за два часа привела в негодность всю его красоту, включая обои. Затем они удалились, требуя не выходить из дома. Альфред тут же к телефону, к удивлению своему слышит гудок, набирает номер Глеба. Тот возмущен - "я разберусь…", но о крови, видите ли, ничего не знает - "как, японская?.." Через полчаса заявляются снова, везут в Институт. Молчание по дороге - пытка, он пытается робкими вопросами прощупать глубину падения, рыла безмолвствуют. Его вводят, ящики вскрыты. Настучали!.. Предъявляют накладные - "где это? это?"
    - Не знаю.
    - Скажете в другом месте.
    Он другого места боится, наслышан, авантюрист, но нежный человек, неподготовленный - Глеб вечно за спиной.
    - Кому звонили?.. ха-ха…
    И он понимает, что наделал. История нешуточная, валюта, миллионы… "Вышка" обеспечена! Попал в невыгодную фазу, неудачную полосу - лет пять тому назад и не заметили бы, а, может, похвалили бы?.. Топят! Нашлись люди, помогли случаю!
    Он больше не может. Слишком велик перепад - от антикварных обоев, зеркал с амурами, приемов у японского посла, журфиксов… кстати, что это?.. бесконечных дам - к холодному ящику?.. Зачем тянуть! Он просится в туалет. Его провожают до кабинки, строго-настрого - "не запирать!" Но он же выдумщик, золотые руки - снимает с крючка цепочку для слива, обматывает вокруг шеи, и оба конца на тот же крючок, благо бачок на высоте, чугун, старинная конструкция, надежная, как ленинградский блокадный утюг. Ноги сами подкосились, и хлынула вода, омывая пожелтевший в мелких трещинках фаянс…
    Часовой, обманутый звуками работающей техники, выждал время, необходимое для натягивания штанов, потом, не на шутку разозлясь, рванул дверь. Поздно, обвиняемый устранился от дачи показаний.

5

    Именно в тот самый день… Это потом мы говорим "именно", а тогда был обычный день - до пяти, а дальше затмение. На солнце, якобы, ляжет тень луны, такая плотная, что ни единого лучика не пропустит. "Вранье," - говорила женщина, продавшая Аркадию картошку. Она уже не верила в крокодила, который "солнце проглотил", но поверить в тень тоже не могла. Да и как тогда объяснишь ветерок смятения и ужаса, который проносится над затихшим пейзажем, и пойми, попробуй, почему звери, знающие ночь, не находят себе места, деревья недовольно трясут лохматыми головами, вода в реке грозит выплеснуться на берег… я уж не говорю о морях и океанах, которые слишком далеко от нас.
    Утром этого дня Марк зашел к Шульцу. У того дверь и окна очерчены мелом, помечены киноварью и суриком, по углам перья, птичьи лапы, черепки, на столах старинные манометры и ареометры, сами что-то пишут, чертят… Маэстро, в глубоком кресле, обитом черной кожей, с пуговками, превратился в совершеннейший скелет. В комнате нет многих предметов, знакомых Марку - часов с мигающим котом, гравюры с чертями работы эстонского мастера, статуэтки Вольтера с вечной ухмылкой, большой чугунной чернильницы, которую, сплетничали, сам Лютер подарил Шульцу…
    - Самое дорогое - уже там… - Шульц показал усталым пальцем на небо, - и мне пора.
    Как можно погрузиться в такой мрак, - подумал Марк. - Сплошной бред, - он говорит Аркадию, пережевывая пшенную кашу, - ему наплевать, как на самом деле.
    - На самом деле?.. - Аркадий усмехается. - Что это значит? Человеку наврали, что у него рак, он взял да помер…
    - Аркадий… - Марку плохо спалось ночью, снова мать со своим неизменным - "ты чем занимаешься?.." - Аркадий Львович, не мне вам объяснять: мы делим мир на то, что есть или может быть, поскольку не противоречит законам… и другое, что презирает закон и логику. Надо выбирать, на какой вы стороне.
    И тут же подумал - "лицемер, не живешь ни там, ни здесь".

6

    Наступило пять часов. У Аркадия не просто стеклышко, а телескоп с дымчатым фильтром. Они устроились у окна, навели трубу на бешеное пламя, ограниченное сферой, тоже колдовство, шутил Аркадий, не понимающий квантовых основ. Мысли лезли в голову Марку дурные, беспорядочные, он был возбужден, чего-то ждал, с ним давно такого не было.
    Началось. Тень в точный час и миг оказалась на месте, пошла наползать, стало страшно: вроде бы маленькое пятнышко надвигается на небольшой кружок, но чувствуется - они велики, а мы, хотя можем пальцем прикрыть, чтобы не видеть - малы, малы…
    Как солнце ни лохматилось, ни упиралось - вставало на дыбы, извергало пламя - суровая тень побеждала. Сначала чуть потускнело в воздухе, поскучнело; первым потерпел поражение цвет, света еще хватало… Неестественно быстро сгустились сумерки… Но и это еще что… Подумаешь, невидаль… Когда же остался узкий серпик, подобие молодой луны, но бесконечно старый и усталый, то возникло недоумение - разве такое возможно? Что за, скажите на милость, игра? Мы не игрушки, чтобы с нами так шутить - включим, выключим… Такие события нас не устраивают, мы света хотим!..
    Наконец, слабый лучик исчез, на месте огня засветился едва заметный обруч, вот и он погас, земля в замешательстве остановилась.

7

    - Смотрите, - Аркадий снова прильнул к трубе, предложив Марку боковую трубку. Тот ощупью нашел ее, глянул - на месте солнца что-то было, дыра или выпуклость на ровной тверди.
    - Сколько еще? - хрипло спросил Марк.
    - Минута.
    Вдруг не появится… Его охватил темный ужас, в начальный момент деланный, а дальше вышел из повиновения, затопил берега. Знание, что солнце появится, жило в нем само по себе, и страх - сам по себе, разрастался как вампир в темном подъезде.
    "Я знаю, - он думал, - это луна. Всего лишь тень, бесплотное подобие. Однако поражает театральность зрелища, как будто спектакль… или показательная казнь, для устрашения?.. Знание не помогает - я боюсь. Что-то вне меня оказалось огромно, ужасно, поражает решительностью действий, неуклонностью… как бы ни хотел, отменить не могу, как, к примеру, могу признать недействительным сон - и забыть его, оставшись в дневной жизни. Теперь меня вытесняют из этой, дневной, говорят, вы не главный здесь, хотим - и лишим вас света…
    Тут с неожиданной стороны вспыхнул лучик, первая надежда, что все только шутка или репетиция сил. Дальше было спокойно и не интересно. Аркадий доглядел, а Марк уже сидел в углу и молчал. Он думал.

8

    - Гениально придумано, - рассуждал Аркадий, дожевывая омлет, - как бы специально для нас событие, а на деле что?.. Сколько времени она, луна, бродила в пустоте, не попадая на нашу линию - туда- сюда?.. Получается, события-то никакого, вернее, всегда пожалуйста… если можешь выбрать место. А мы, из кресел, привинченных к полу, - глазеем… Сшибка нескольких случайностей, и случайные зрители, застигнутые явлением.
    - Это ужасно, - с горечью сказал Марк. - Как отличить случайность от выбора? Жизнь кажется хаосом, игрой посторонних для меня сил. В науке все-таки своя линия имеется.
    - За определенность плати ограниченностью.
    Марк не стал спорить, сомнения давно одолевали его. - Что теперь будет с Глебом? - он решил сменить тему.
    - Думаю, упадет в очередной раз, в санаторной глуши соберется с мыслями, с силами, придумает план, явится - и победит.
    - А если случай вмешается?
    - В каждой игре свой риск.
    - Я не люблю игры, - высокомерно сказал Марк.
    - Не слишком ли вы серьезны, это равносильно фронту без тыла.
    Их болтовня была прервана реальным событием - сгорел телевизор. Как раз выступал политик, про которого говорили -" что он сегодня против себя выкинет?.." И он, действительно, преподнес пилюлю: лицо налилось кровью, стал косноязычен, как предыдущий паралитик, и вдруг затараторил дискантом.
    - Сейчас его удар хватит, - предположил Марк, плохо понимающий коварство техники. Аркадий же, почуяв недоброе, схватил отвертку и приступил к механическим потрохам, раскинутым на полочке рядом с обнаженной трубкой. "Ах, ты, падла…" - бормотал старик, лихорадочно подкручивая многочисленные винты… Изображение приобрело малиновый оттенок, налитые кровью уши не предвещали ничего хорошего, затем оратор побледнел и растаял в дымке. Экран наполнился белым пламенем, глухо загудело, треснуло, зазвенело - и наступила темнота.
    - Всему приходит конец, - изрек Аркадий очередную банальность. - Зато теперь я спокойно объясню вам, как опасно быть серьезным.

zzz