* * *

Книга третья

Часть вторая

Глава третья

1

    Времена менялись - то, что казалось мечтой или просто выдумкой, начало осуществляться. Перед народом на экране появился человек, который при помощи силы воли медленно поднимался ввысь: ноги его отрывались от земли, и он зависал, как ракета, еще не решившая, плюхнуться ли ей на задницу или исчезнуть в небесах. Неслыханное совпадение оказалось обыденным явлением! И вообще… вот-вот с ветерком прокатимся в лучшее царство-государство, ученые не дремлют, только вот отскребут от ржавчины старое корыто, и в путь на долгие года… А Марк? Чего же он теперь скукожился, отворачивается, да в кусты? Разве всю жизнь не стремился преодолеть косную силу тяжести, то есть, обыденность среды, серость реальности? Не мечтал стать легким, то есть, свободным, подняться в высшие сферы, где уже собрались лучшие мужи всех времен и народов, ждут его не дождутся?… Так нет, его, видите ли, раздражает и возмущает опошление великих истин!..
    О многом они с Аркадием беседовали, с великой смелостью и проницательностью, но этого не ожидали: чтобы ржавое прогнившее чудище, огромный домина с окнами, чуланами, виварием, лавчонками, и даже лабораториями - ввысь?.. Не дай Бог придумать такое, не то, чтобы написать… скажут, сатира на современное общество!..
    Оно забавное, это современное. Раньше говорили, нельзя ходить нагишом, наложить кучу в лифте, заниматься любовью принародно… Считалось, культура состоит из запретов, ограждающих от зверя. А теперь говорят, если очень хочется, то можно. Тем более, в искусстве - если в жизни можно, то почему, спрашивается, в кино нельзя?..
    Впрочем, о чем это я… Моему герою такие глупости безразличны, он сыт по горло разговорами на самые общие темы, сидит себе у окна, а за стеклом развертывается действо поважней - осень. В овраг давно ничего не вывозили, земля успокоилась, тонкая, но густая поросль - работа Аркадия! - скрепила земляные глыбы. В квартире старика поселились чужие люди. Марк, поднимаясь к себе, всякий раз останавливался - уже не гудят от напора воды трубы, не скрипит в бешенстве счетчик, накручивая километры, не пахнет из-под двери жареной ливерной колбаской вперемешку с ипритом или каким-нибудь благоуханным эфиром, коварным врагом дыхания… Тихо за дверью, только иногда всплакнет ребенок, требующий ухода, и снова никакой жизни.

2

    В здании остались одни отъявленные мистики, они готовили корабль к отлету. Здравомыслящая же часть населения, которая, к удивлению Марка, оказалась довольно многочисленной, постепенно исчезала. Трезвые умы шепотом сплетничали, что все эти выдумки - суета для отвода глаз и привлечения средств: на деле здание давно продано иностранной фирме под вертеп районного масштаба.
    Но сплетники недооценивали Шульца. - Мы все его недооценили… - сказал бы Аркадий с постоянной своей ухмылкой.

3

    Иногда мы просим, молим судьбу - пихни нас, пожалуйста, пусть не очень грубо, но - давай!.. Вот и прогремел гром, перед Марком открылась неизвестность, из-за угла грозит случай, нож к горлу приставил выбор…
    - Подождите, - он говорил им, - дайте разобраться. Обязательно напишу!
    Но как, как писать, если ничего не понятно! - Правду пиши! - он говорил себе сначала. Но скоро уже не знал, какая правда ему нужна - о том, что происходит в мире помимо него, или о том, что происходит с ним, помимо мира?.. Он все чаще уставал от рассуждений, которые, топчась на месте, истребляли друг друга; тогда выходил из дома, садился в автобус, ехал все равно куда, смотрел в окно, видел осень, слякоть, листья, разные жилища, свет в окнах… Автобус покачивало, с неба сочилась тоска, и он думал, глядя на равнину, что жизнь почему-то стала беспросветна и ничтожна.
    - Разве не должна быть удивительной, особенной? Разве я не все делал для этого?..
    Как-то он вспомнил - мать говорила, с горькой иронией:
    - Лиза, это ты? И это все, на что ты способна?.. Тебе достался Дар, и что ты сделала с ним?.. Смотри, - она говорила сыну, - с самого начала смотри, чтобы с тобой такого не случилось!..
    Он возвращался домой усталый, ел холодным, что у него было, запивал водой из-под крана - видел бы Аркадий! - потом кидался на кровать и тут же засыпал, и сны его были насыщены беспокойством и страхом.

4

    Однажды он увидел Мартина и Аркадия, выпивающих за круглым столом, который стоял в первой, проходной комнате в квартире его детства - кривоватый, но прочный, с завитушками у основания единственной массивной ноги. Марк, маленький мальчик, сидел на теплом паркете за свисающей почти до пола скатертью… и одновременно, взрослый человек, откуда-то со стороны наблюдал за этими двумя, своими учителями.
    - Ехать… не ехать… - вяло говорил старенький Мартин, с седыми клочьями, окаймлявшими потную плешь. Марк знал, что он молодой и собирается в Германию, куда его пригласил сам Фишер.
    - Что ты… как можно отказаться… - также вяло возразил Аркадий, тоже старый, с отвисшей нижней губой, морщинистой и сизой, какой у него никогда не было. К тому же он курил, не затягиваясь, окутан клубящимися облаками дыма; так когда-то пробовал курить Марк. Не научился: он слишком живо представлял себе едкий дым в гортани, беспросветный мрак в бронхах, розовых трубочках, становящихся сизыми от гари… А может сыграло свою роль видение коптильной печи, на даче, где они жили еще с отцом - коптят курицу с молитвенно сложенными лапками, дым мелкими барашками исчезает в продолговатом разрезе, во влажной темноте…
    - У меня предчувствие, что не вернусь, - ноющим голосом жаловался Мартин, - погрязну среди немцев, конурки эти вылизанные, общество потребления… их мать… И язык учить не хочу, грубый в сущности язык!
    - Плюнь на язык, - поморщился Аркадий, прихлебывая спирт-"рояль" с ржавым осадком. "Перцовку дуют", догадался Марк. - У нас собственная гордость. Ведь в сущности на чем они стоят - мечтают сегодня жрать лучше, чем вчера, а завтра лучше, чем сегодня. Оттого и катятся в пропасть.
    - Недоучка я! - грустно признался Мартин, - боюсь, распознают, выкинут.
    - Что ты теряешь, поучись у немчуры и беги назад.
    Отворилась дверь и вошла мать Марка, такая, какой он помнил ее в свои первые разумные годы - молодая, худощавая, с блестящими карими глазами. Ни Мартина, ни Аркадия она знать не могла. Надо, чтобы узнала, решил он, и сделал какое-то внутреннее усилие: мать тут же узнала обоих, покачала головой и вместо приветствия пропела низким голосом своей любимой артистки Фаины:
    - Ну и надыми-и-ли… А где мальчик?
    Марк тут же приказал себе исчезнуть из-под стола, теперь он висел в углу, как паук в паутине, слушая разговоры двух корифеев.

5

    В следующий раз он увидел себя в школе, в новом здании, куда их только что перевели - много новых мальчиков, только двое знакомых, и те далеко, в огромном послевоенном классе на полсотни детей. Тут же у стен стояли родители с охапками детской одежды, сами в расстегнутых зимних пальто, шубах… Мелькали лица, испуганные, оживленные… некоторые уже привыкли и бегали по проходам, кривляясь и ставя друг другу подножки. А он с ужасом хотел домой, чтобы ничего этого не было. В такие минуты у него наступало оглушение: он не слышал звуки и чувствовал под ложечкой пустоту.
    Волнами от первых рядов начали стихать, садиться, и Марк увидел высокую женщину с длинным лицом цвета сырого теста, высокими выпуклыми дугами бровей, в маленькой ажурной шляпке, выдававшей старую деву. Анна Юрьевна, первая его учительница, фигура монументальная и вызывающая жалость, через несколько лет сошедшая с ума и навсегда исчезнувшая с его горизонта.
    - У вас есть глаз, ничего не пропустите… если смотрите, конечно… - как-то сказал ему Мартин, - рисовать пробовали?..
    - Что вы, я не способен, - с полным убеждением ответил Марк, вспомнив детский кошмар: урок рисования, помидор на столе, ставший камнем преткновения.
    - Какая дура заставила малышей изображать натуру! - с досадой сказал Мартин, узнав про помидор, ставший камнем, - это же верное убийство!
    Марк пожал плечами, он не считал милейшую Юрьевну дурой, и не понял, при чем тут убийство. Не способен, так не способен.
    И забыл про этот разговор надолго, может, под впечатлением другого: Мартин в тот вечер впервые рассказал о своем открытии. Потом история звучала еще раз десять, и каждый раз немного по-другому. Тогда он удивлялся этому, а теперь понял - Мартин сам не знал, что было важно в тот момент, вспоминал то одно, то другое обстоятельство, сопутствующее событию, в то время как оно само оставалось за семью печатями.
    - А я так смогу - увидеть нечто, чего до меня не было? - он спрашивал себя, возвращаясь ночью с кафедры, поминутно засыпая на ходу, задевая кусты и ограды, вздрагивая от прикосновений влажных от ночной росы листьев… а, может, от дождя?.. Он не знал, прошел ли днем дождь - с утра не был на улице, в окна не смотрел. У него было свое окошко, и он глазел в него, не отрываясь; как некоторые часами наблюдают суету муравьев, так он наблюдал за играми атомов и молекул. Он соглашался с философом, что звездное небо над ним тоже чудо… но далекое, а Мартин был рядом, и его чудеса происходили в каждой капельке влаги.

6

    - Так уж устроено, кто-то хоть раз в жизни да увидит, а другой никогда - ни зги! Причем, среди этих, несчастных, обделенных, много умных; они очень тонко судят - по аналогии, так что кого угодно, даже самого себя, введут в заблуждение. Таланты! Умы! А встань перед ними НОВОЕ, и тупик! - говорил, разгуливая по комнате, Мартин, - это же просто беда-а, если не с чем сравнить… - Мартин смеялся над всеми, но в сущности был недоволен собой.
    Гений семенил коротенькими ножками - в уродливом пиджаке с огромными ватными плечами, в широченных брюках, не достигавших щиколоток, в толстых шерстяных носках сомнительной свежести… Его ступни, огромные, широкие, поражали Марка. В этом человечке все было крупным - руки, ноги, голова, объемистая, как бочка, грудь… Всегда рядом с ним первый ученик, рыжий крестьянский сын, лет сорока, с неправильно сросшейся кистью, косящими в разные стороны глазами, косноязычен, прилежен, предан… Он относился к Марку с трогательной заботой, как к младшему брату, а тот воспринимал как должное, как отсвет Мартиновой заботы. Теперь Марк вспоминал то, что годами не замечал, погружен только в Дело.
    - Оказывается, я был не один, меня окружали люди. Меня даже любили, помогали … За что?.. - Он чувствовал свою вину перед многими. - Что я могу теперь сделать для них?.. Разве что вспомнить - написать?
    - Вот мои пипетки… - его звали Петр, да, Петр… - берите, сколько нужно, только мойте, ради Бога, мойте, от этого все зависит!..
    Промыв концентрированной кислотой, потом водой - десяток раз - из-под крана, столько же дистиллированной, подержав эти трубочки над паром, он спокойно вздыхал, с радостью замечая, как тверды стали подушечки пальцев, обожженные кислотами. И весь он становится другим - преданным делу, нечувствительным к боли, молчаливым, суровым… устает до одури, приходит домой выжатый, как лимон…
    Он с детства преодолевал то слабость, то боль, и привык относиться к жизни, как к враждебной силе, сталкивающей на него с высоты одну бессмысленную случайность за другой. Может, оттого он с таким восторгом принял науку? - она обещала ему неуязвимость и могущество. Пусть он, как жрец в ее храме, умрет, исчезнет, храм-то будет стоять вечно!..
    Храм не разрушен, как был, так и стоит. Он сам оказался в стороне: непонятная сила вынесла его на свежий воздух и оставила стоять на пустом месте.

zzz